И заявил российским людям,
Что через десять - двадцать лет
Мы умирать вообще не будем,
В России смерти скажут: Нет!

Она останется в Иране,
Где очень низкий интеллект,
Где не слыхали о Толяне,
Осуществившем свой проект.

Она останется в Уганде,
Где косит смерть косой людей,
Где неизвестен пропаганде
Триумф чубайсовских идей!

А вот в России долго-долго
Не сможем протянуть мы ног,
Ведь жизнь протянется, как Волга,
И станет смысл её глубок,

И будет вечною работа,
И каждому пахать на ней
Придётся до седьмого пота,
Забыв о пенсии своей!

И гастарбайтеров отныне
Не надо будет нанимать.
Пускай выращивают дыни -
Мы сами станем подметать,

И ремонтировать ботинки,
И в ресторанах плов варить,
И торговать хурмой на рынке,
И демографию крепить,

Чтоб Пенсионный фонд несметный
В американский банк вложить,
И вечно, как Кащей Бессмертный,
В своем яйце его хранить!

источник www.eg.ru 

Я по свету немало хаживал,
В Монте-Карло и в Каннах бывал,
Там на виллы и в замки захаживал,
Где на них суперпрайсы видал.
Но с квартирой в Москве сравнится
Лишь заоблачная синева!
Дорогая моя столица,
Золотая моя Москва!

Дешевеют дома в Австралии
И недвижимость в странах ЕЭС,
И отели скучают в Анталии,
Потерявшие денежный вес.
Но врагу никогда не добиться,
Чтоб в Москве дешевело жильё,
Дорогая моя столица,
Золотое моё жульё!

Мы запомним суровую осень
И на нефть сократившийся спрос,
И когда с рубежа двадцать восемь
Доллар начал стремительно рост!
Но порвать наших цен границы
Не позволит во веки веков
Золотая моя столица,
Дорогущий наш мэр Лужков!

Как всё в мире подлунном изменчиво
Каждый год, каждый день, каждый час:
Изменяют любимые женщины,
Изменяются цены на газ...
Но невинная, как девица,
В золотых одеяньях Кремля,
Дорогая моя столица
Не продастся за три рубля!

За годы работы в больнице,
Где он никогда не скучал,
Встречал он различные лица
И разные судьбы встречал:

Банкиров, штабных генералов,
Бандита по кличке Халдей,
Продюсеров телеканалов
И просто хороших людей.

И с каждым из них, как с ребёнком,
Чего уж греха там таить,
Как всякий проктолог, он тонко
Любил иногда пошутить.

И палец достав из анала,
От смеха тряся головой,
Давид каламбурил: Це кало! –
Такой есть артист цирковой!

В ответ пациента обычно
Бросало от хохота в дрожь:
А я ведь общался с ним лично…
Действительно, очень похож!

Но краткий приём подытожив,
Давид говорил не спеша:
Мы все на кого-то похожи,
С вас двести рублей США.

Ах, бедный Давид Моисеич,
Не знал он, не ведал о том,
Что пасмурным утром осенним
К нему в кабинет на приём,

Оставив на стуле в прихожей
Из розовой кожи куртец,
Заглянет на всех не похожий
Известный в народе певец.

И, встав перед доктором раком
Он скажет, кусая кулак:
-Профессор, проверьте мне сраку,
Бля буду, там что-то не так!

- Да что же не так там, голуба?
И что ожидали вы тут?
Анал, извиняюсь, не клумба –
Там розы, увы, не растут!

-Не это меня угнетает,
Скажу я лишь вам одному:
Мне роз на концертах хватает,
Мне в жопе они ни к чему…

Певец оглянулся устало.
- Я, доктор, скажу не тая:
Она разговаривать стала…
-Кто стала?
-Да жопа моя!

Устал от неё, от заразы,
Не знаю, как это пресечь…
-Должно быть, вас мучают газы?
-Не газы, а русская речь!

Казалось бы, жопа, как жопа,
Такая, как ваша точь в точь…
Так нет, этот грёбаный шёпот
Мне слышится каждую ночь

О том, что и знать не хочу я –
Любимый народом певец,
О том, что она типа чует,
Что мне наступает пи…ец,

Что как бы моя популярность
Ну, типа прижмёт себе хвост,
И скоро любая бездарность
С какой-нибудь фабрики звёзд,

По версии жопы, профессор,
Забывшей про свой целлюлит,
Засунет меня в это место,
Откуда она говорит!

Профессор, скажу вам короче,
Ну, в общем, такая фигня:
Она отделиться, блин, хочет
И петь типа вместо меня!

-Да-а, случай такой, извините,
Что я бы сказал ё-моё!…
А что ж от меня вы хотите?
-Продюсером стать у неё!

-Вы это серьёзно, Аркадий?
Скажите, голуба моя,
Скажите же мне, Бога ради,
С чего вы решили, что я…
Могу этим делом заняться?
Мне в жизни хватает говна…
- Профессор, не надо смеяться,
Меня попросила ОНА,

Когда я на ней типа сидя
Окучивал свой унитаз.
Не верите мне – так спросите
У ней прямо здесь и сейчас
И сможете в том убедиться!

Проктолог на всю ширину
Раздвинул рукой ягодицы
И взгляд устремил в глубину,
И дикторским голосом низким
Вопрос свой направил туда:
- Ты правда стать хочешь артисткой?
И жопа ответила: Да!

Профессор с певцом закурили…
А вскоре в таблоиде Жизнь
За подписью Кушанашвили
В заметке Звезда, покажись!

Объёмом так строчек под тридцать
На общий читательский суд
Был вынесен взгляд на певицу,
Которую Жопой зовут.

Я многое видел, к несчастью, -
Писал, возбуждённо Отар, -
Я видел и Стоцкую Настю
И прочий подобный кошмар,
Распутину видел, и Свету,
У Бабкиной видел пупок,
Но Жопу, такую, как эту,
Я даже представить не мог!
Увидев, я вклинился в штопор,
Твердя про себя лишь одно:
Реально поющая Жопа!
Иван Шаповалов – говно!

Да, Жопа! И крыть ему нечем!
Какие там, на хер, Тату!
Я понял, что я в этот вечер
В реале увидел мечту!
Она – воплощенье искусства,
Которое вышло в народ,
Которое с толком и с чувством
Слова Пеленягрэ поёт!

А может, и не Пеленягрэ…
У Жопы ведь текст крайне прост!
Какая там группа ВИА Гра?
Какая там Фабрика звёзд?
Она Салтыковой красивей!
Она сексуальнее всех!
Она будет гордость России!
Я ей предрекаю успех!

Продюсер Давид Толстопальцев
Закончил читать матерьял:
Видать, у ментов-португальцев
Отар все мозги потерял!
Он так же Фадеева Макса
Недавно пиарил в Гудке.
Зачем на свои триста баксов
Его я поил в кабаке?..

А может, я зря на Отара
Напрягся, как глупый осёл?
А может, он – гений пиара,
А я лишь проктолог и всё?
И может быть, вовсе не лажа
Газетная эта статья?
Не знаю, пусть время покажет…
Эх, Жопа, ты, Жопа моя!

Спустя две недели к Давиду
В рабочий его кабинет
Зашёл с вызывающим видом
Маститый народный поэт.

Рукой почесав ягодицы,
Он молвил: Профессор, Давид!
Я, в общем, для вашей певицы
Вчера сочинил суперхит!
Считайте, победа за нами,
Сейчас я его напою:

- Я рву на британское знамя
Себя за Россию свою!…
Ну как? Что продюсер мне скажет?
Порвём всей Европе анал?

-По-моему, с музыкой лажа…
-Фадеев и Дробыш писал!

Они ведь не пишут параши,
Тем более песня про флаг
В беспомощной критике вашей
Нужды не имеет, вот так!
И песня понравится людям.
А вам не мешало бы знать,
Что мы в Евровидениьи будем
На следующий год выступать!
Назад, извините, ни шагу!
Заряжено в пушку ядро.
Аксюта готовит бумагу
И Эрнст дал на это добро!
И Алла Борисовна даже

Сказала в своём интервью:
- Мы Жопу Европе покажем
И видели всех на х.ю!..

(2 вариант:
Сказала, предвидя успех:
Мы Жопу Европе покажем
И в жопе мы видели всех!)

Мы выйдем на первое место,
Чтоб чашу победы испить!
Пришло наше время, профессор!
Россия должна победить!..

И вскоре на Первом канале
Уже накануне весны
О новой певице узнали
Все зрители нашей страны,

Когда с фабрикантами вместе,
Раскрыв голосистый свой рот
Певица исполнила песню,
Ушедшую прямо в народ.

И голос Артистки красиво
Звучал, уносясь в синеву:
За матушку нашу Россию
Себя, как ромашку, я рву!

В финале заплакала Алла,
И Филя вздохнул в уголке,
И встал Александр Цекало,
И вытер слезу на щеке,

И тонкий, изящный, как витязь
Протиснувшись к сцене бочком,
Певицу приветствовал Витас,
Высоким протяжным гудком.

И даже Иосиф Пригожин
В мерцанье концертных огней
К Артистке приблизился тоже,
Забыв о супруге своей.

Летели недели, как птицы,
И вот, как на солнце медаль,
В одной европейской столице
Зажёгся большой фестиваль!

Румыны, французы, испанцы,
Болгары, хохлы, латыши
Поляки, хорваты, албанцы –
Все были вокруг хороши!

Кипела и пела Европа,
А в зале, набитом битком,
Певица по имени Жопа
С трёхцветным российским флажком

С задачей пробиться сквозь стену,
Которой конца не видать,
Готовилась, выйдя на сцену,
Европе себя показать!

На ней было, как говорится,
Всё то, что волнует народ:
Две розочки на ягодицах
И надпись: Россия, вперёд!

Ведомая к сцене Давидом
Ей нечего было терять.
Она как бы всем своим видом
Давала Европе понять,

Что нету на свете чудесней
Естественной краски зари,
Что с нашей российскою песней
Она завоюет Гран При.

Победа нам трудно давалась,
Задача была непростой.
Певица слегка волновалась,
Но справилась с этой бедой.

По залу бежали мурашки,
И если всю выразить суть, -
Мы, можно сказать без натяжки:
Европу смогли натянуть!

И вот прозвучали фанфары
И диктор, достойно, как лорд,
Под звуки электрогитары
Поставив финальный аккорд,
Сказал баритоном красивым
Слова, улетевшие ввысь,
Которые ждали в России
И вот, наконец, дождались!

Профессор Давид Моисеич,
Не пряча сияющих слёз,
Смеясь, обнимался со всеми,
Целуясь при этом взасос.

Ведущий Андрюша Малахов,
От радости пел и плясал,
Крича: Эх, ура, муха-бляха!
Да здравствует Первый канал!

И пьяная Верка Сердючка,
Откинув горжетку свою,
Вопила, целуя ей ручку:
-Я Юльку в тебе узнаю!

И даже Отарик – проказник,
В эфире напившийся в дым,
Опошлить не смог этот праздник,
Сравнив её с пальцем своим!

А дома на следующий вечер,
С весёлым салютом в конце
Москва ей устроила встречу
Концертом в Кремлевском дворце.

Она получала подарки,
Как суперзвезда среди звёзд.
Политики и олигархи
За ней увивались, как хвост,

Храня драгоценные ленты
Её туалетных афиш.
Она стала ездить на Бентли,
Летая обедать в Париж
С одним дипломатом из МИДа.
И чтобы поднять дивиденд,
Уволив с работы Давида,
Себе отсудила свой брэнд.

И стала богатой и полной,
Как высшей красы эталон,
Даря обаяния волны
Всем тем, кто в неё был влюблён.

Однажды порою осенней,
Когда на бульваре Цветном
Вовсю тополя облысели,
И ветер свистел за окном,

И сырость, пронзая до дрожи,
То дождь рассыпала, то снег, -
Подняв воротник, шёл прохожий,
Похожий на всех человек.

С почтением благоговейно
За пазухой в воротнике
Держал он бутылку портвейна
В дрожащей промокшей руке.

Внезапно откуда-то сзади
Вопрос просвистел, как свинец:
-Простите, а вы не Аркадий?
-Аркадий…
-Вы бывший певец?

Прохожий скривился в печали,
Как будто бы сердце болит:
-Откуда меня вы узнали?
-Я бывший проктолог Давид…
-Я, кажется, вспомнил: посёлок
Лужки, вспомнил вас, наконец…
-Я больше уже не проктолог…
-А я… Я уже не певец.
Задумчиво под ноги глядя
Они постояли в снегу.

- Портвейн? Открывайте, Аркадий…
Давайте я вам помогу…
Внезапно на край тротуара,
Где двое стояли в пальто,
Торжественно брызнули фары
В огнях дорогого авто.

Сидящая в тачке певица,
Известная в нашей стране,
Скользнула глазами по лицам
Людей, промелькнувших в окне.
И как бы почуяла кожей,
Исчезнув в вечернем дыму:
Они на кого-то похожи…
А вот на кого – не пойму…

Лет пятнадцать минуло с тех пор,
Как в лихие времена босота
На суде словила приговор,
И хозяин распахнул ворота.

За убийства, наркоту, грабёж,
Проданные фуры и вагоны,
За утюг, паяльник, пулю, нож,
За фальшивых баксов миллионы

От звонка сидели до звонка
Правосудью строгому в угоду.
И теперь мы, бывшие зэка,
С лёгким сердцем выйдем на свободу.

И, продрав свои глаза с утра,
Аккуратно спросим между делом:
- Как вы тут живёте, фраера?
По понятьям иль по беспределу?

Как там коммерсанты? При деньгах?
Что украли? На какую сумму?
Кто крышует рынок в Лужниках,
Коптевские бани и Госдуму?

Если нам дадите с маслом шиш,
То на воле мы не подобреем,
Мы вам снова тут наставим крыш,
Задницы паяльничком прогреем!

Может, наша совесть и чиста,
Но, как говорится, помнят руки:
Нашей славы боевой места
Вновь услышат перестрелок звуки.

Кто купил охрану из ментов,
Тот себе уже могилу роет!
Пусть уж лучше без гнилых понтов
Побыстрее нас трудоустроит!

С белобрысым пушком по-над верхней губой
Напевая Калинку-малинку,
Он ходил на дежурство, таская с собой
Автомат АКС и дубинку.

Патрулируя в скверах, где было темно,
Паспорта он девушек требовал,
Но любви настоящей, как будто в кино,
У него самого-то и не было.

Может быть, потому что он был некрасив
На лицо и на прочую внешность,
Но в душе его, словно в пруду караси,
Молчаливая плавала нежность.

И однажды, когда он устраивал шмон,
В подворотне затворами клацая,
Вдруг увидел красивую девочку он
С документами без регистрации.

Словно с неба на землю спустилась луна
Серебрясь над ночной мостовою.
- Здравствуй, милый, - тихонько сказала она -
- Вот и свидились, значит с тобою!

Он хотел возразить, он хотел отказать,
Как учил их министр юстиции,
Но зачем-то сказал, опуская глаза:
- Честь имею… А я… из милиции...

Он смотрел на нее, опьянённый весной,
А тем временем злобно и тайно
Наблюдая за ними, возник за спиной
Подполковник Тарас Предыбайло.

- 2 -

Узловатой своею рукою держа
Милицейскую старую рацию,
Он сурово промолвил: Отставить, сержант!
Так нельзя проверять регистрацию!

И схватил её грубо, пытаясь толкнуть
и сорвать с неё блузку жестоко…
И сорвал, и толкнул на сомнительный путь
Искушенья, греха и порока.

Так зачем в эту ночь за Садовым кольцом,
Пережив свои драмы житейские,
Рвал сержант с перекошенным бледным лицом
С плеч погоны свои милицейские?

И зачем уносилась любовь, как такси,
Посылая другому флюиды?
И зачем умирали в пруду караси,
Задыхаясь от жгучей обиды?

Вынул сигарету, повернулся,
Тусклый взор от ветра заслоня,
Чиркнул зажигалкой, чертыхнулся
И напрягся в поисках огня.

А из параллельного состава,
Что пыхтел почти на всех парах,
Тоже вышел человек усталый
С сигаретой, тлеющей в зубах.

Словно дым над белым пепелищем,
В зимнем небе растекался свет…
- Не найдётся ль огонька, дружище?
- Вовка, ты? Не верю… Сколько лет?
Как там поживают твои жены?
Как там Светка, Нинка, Гаянэ?…

- Это ты, Серёга? Хрен моржовый…
Вот так встреча! Ё-ка-лэ-мэ-нэ!
Спрашиваешь, как там Светка с Нинкой?
Я расстался с ними без обид…
Раньше был я швейною машинкой,
А теперь лет пять, как не стоит.

- Значит, ты, дружище, без гарема,
И глаза, я вижу, без огня…
У меня такая же проблема,
Веришь, та же самая херня!

Нож гудка разрезал плоть мороза,
Передав колесам дробный зуд:
Значит, до отхода паровоза
Оставалось меньше двух минут.

- 2 -

Пассажир, кого назвали Вовкой,
Посмотрел на друга своего:
Старый, лысый, правда, нос морковкой,
Но прогнившей, только и всего.

- Ну давай, до скорого, Серёга,
Свидимся с тобою, может быть…
У меня вот дальняя дорога:
Трое суток в Казахстан пилить…

Он обнял товарища за плечи,
Притянул к себе, поцеловал
- Вслед за расставаньем будет встреча! –
Что-то в этом роде он сказал.

Пассажир, кого Серёгой звали,
Тоже друга захотел обнять,
И почуял прямо на вокзале
То, что он не чувствовал лет пять.

То, над чем он с докторами бился,
Принимая Золотой Конёк,
То, чего он в койке не добился
Даже с резвой Катей Огонёк!

По его щекам катились слёзы
Он стоял и плакал, как юнец,
Но гудок прощальный паровоза
Их объятьям положил конец.

Встретились два друга на вокзале,
Видимо, не виделись давно.
Одного из них Серёгой звали…
Вот такое грустное кино!

- Ах, какой шельмец, Парис Абрамыч, -
Прошептал он – Ах, какой шельмец!
Надо объявить мерзавца в розыск…
И едва родился этот клич,
Острый приступ остеохондроза
В организме ощутил Ильич.

- Боже мой, как неприятно это! –
Прошептал невольно он, и вдруг
Взгляд упал на старую газету
С неприметной рубрикой – досуг.

- Что ж, пока спина не раскололась,
Сделаю массаж для позвонков…

- Слушаю! – ответил женский голос
После двух прерывистых гудков, –

- 2 -
Что вы говорите? Есть причина,
Чтобы к нам приехать поскорей?
Вам у нас понравится, мужчина:
Час досуга – девятьсот рублей.
С примененьем полного контакта
Профессиональных женских рук…
В общем, кроме полового акта –
Широчайший перечень услуг!
Современным способом крест на крест
Лечим даже остеохондроз…

- Хорошо, записываю адрес,
Девять сотен – это не вопрос! –
Произнёс он голосом суровым,
Думая о тяготах спины.
- Надо быть практически здоровым,
Чтобы бить грабителей страны!
И болезнь проклятую ругая,
Он набрал домашний номер свой:
- Ты ложись пораньше, дорогая,
Я не скоро возвращусь домой!

- 2 -
Дверь открыла девушка в халате,
И, потупив от смущенья взор,
Еле слышно прошептала:
- Катя…
- Юра, - отозвался прокурор.
- Мамочки, какая же я дура!
Прям смутилась так, увидя вас…
Ради Бога, проходите, Юра,
Проходите в спальню, я сейчас!

Он прошел недлинным коридором,
Перед этим сняв свое пальто…
- Господи, не будь я прокурором,
Я бы мог подумать черт-те что!
Накопилась все-таки усталость…
Прокурор застыл:
- Едрёна мать!..
Перед ним, как море, простиралась
Гладкая широкая кровать,
- 3 -
У которой мягкая перина
Ослепляла свежей белизной.
- Здравствуйте, меня зовут Алина! –
Прозвучало за его спиной.
- Вы случайно, часом не из МУРа?
Вы так строго смотрите на нас?

- Нет, случайно, нет, я просто Юра,
Не из МУРа, я здесь в первый раз.

Сердце прокурорское забилось,
Бросив естество мужское в дрожь.

- Знаешь, Катя, я в него влюбилась,
Он на зайку, Катенька, похож!

- Да и я хочу его, Алина,
Прямо, как невеста – жениха,
Прямо, как Мария Магдалина
Перед совершением греха!

- Ладно, всё, с меня довольно, хватит! –
Прокурор поднял глаза и – ах! –
В тот же миг увидел ноги Кати
В тонких фильдеперсовых чулках.
Взгляд её был трепетней слезинки,
(Как сказал бы Александр Блок)
И четыре розовых резинки
К поясу тянулись от чулок.

Прокурор достал платок-сопливчик
И на волю выпустил соплю,
Но Алина расстегнула лифчик
И сказала:
- Я тебя люблю!

От таких негаданных пассажей
Прокурор занервничал:
- Друзья,
Я сюда приехал за массажем,
А любить мне вас никак нельзя!

- 4 -
Но на прокурора сверху глядя,
Взглядами небесной глубины,
Девушки сказали:
- Поздно, дядя!
Не канючь, расстегивай штаны!

3.
В это время в городе Париже,
К трубке прижимаясь головой,
В ресторане «Риц», слюною брызжа,
Тверезовский говорил с Москвой:

- Вы сумели подложить подлянку
Прокурору, чёрт вас побери?
Что, уже приехал на Полянку?
Что, разделся? Дальше говори!
Как там наши маленькие пчёлки?
Не хотят обратно на панель?
Молодцы, хорошие девчонки,
Я им привезу флакон «Шанель».
Пусть дадут служителю Фемиды
Для проглота собственных проблем,
Чтобы он забыл про «пирамиды»,
«АВВу», ГКО и «МММ»,
Чтоб запомнил фарисей-повеса,
Зарубив на собственной ноге,
Кто есть бывший секретарь совбеза
Бывших стран, входивших в СНГ!
Чтобы ордер о моем аресте
И еще возможно кой-кого
Находился в подходящем месте,
То есть, в унитазе у него!
В общем, выполняйте указанья,
Если что не так – поднимем хай.
Ну, Москва, целую, до свиданья,
Все, агыцин паровоз, лехайм!

Как мне все же край родимый дорог! –
Выдохнул он, трубку положив,
И оркестру заказав «семь сорок»,
Стал плясать под свой родной мотив.
И когда в порыве молодецком,
- 5 -
Он рванул рубаху на себе,
Гулким эхом на мосту Кузнецком
Жахнул взрыв у входа в ФСБ!

4.
А на съемной хате, выгнув спину
Под чужой отравленный мотив
Прокурор насиловал Алину,
За волосы Катю ухватив.
И над взмокшей порванной периной
В тот трагичный для России миг
Раздавался женский стон звериный,
Походящий на тарзаний крик;

- Юра! Юрка! Юрочка, не надо!
Умоляю! Ну давай, Юрец!
Боже, как я счастлива, как рада!
Ты гигант! Ты просто жеребец!
Ты сейчас подобен самураю!
Ты какой-то Кибальчиш-Мальчиш!
Я от наслажденья умираю!
Катя, Катя, что же ты молчишь?

- Юра! Юра! Это так прекрасно!
Я уже почти пятнадцать раз!
Никогда мне не было так классно,
Как с тобой, любимый мой, сейчас!

- Да, я Юра! Да, держитесь, суки!
Юра – это символ мужиков!
Юра – это Юрий Долгорукий,
Мэр московских заливных лужков!
Ну давай, кончай скорее, дура!
Я не опозорю свой мундир!
И Шаймиев, кстати, тоже Юра,
Хоть по документам – Минтимир!

И когда в кунвульсиях девица
Закатила хитрые глаза,
На её размазанных ресницах
Заблестела лживая слеза.
Вслед за тем утихли звуки бури,
- 6 -
И, воскликнув: «Мать твою ети!»
Приходя в себя, очнулся Юрий
И добавил:
- Господи, прости!
Потому что он в углу кровати,
Где еще недавно тряс елдой,
Обнаружил сорванную с Кати
Цепочку с Давидовой звездой!

- Ах, какое низкое коварство! –
В ужасе подумал прокурор, -
А ведь ларчик просто открывался…
Господи прости, какой позор!
Лучше быть последним онанистом
И кончать от собственной руки,
Чем попасться в лапы сионистам
Втихаря расставившим силки!

Он вскочил с предательской кровати,
И, уже не зная что сказать,
Не смотря в глаза красотке Кате
Девять сотен бросил на кровать,
И ушел с решимостью мужчины,
Клацая зубами, словно зверь,
И, упав в салон своей машины,
За собой захлопнул с силой дверь.

5.
Депутат парламента Смелюхин
За столом готовил свой доклад.
Как всегда, он был слегка не в духе
И ругал в докладе всех подряд.
Может быть, живот с кефира пучил,
Может, просто съел чего-нибудь,
Но в его мозгах бурлили путчи,
Мятежи и всяческая жуть,
И когда раздался телефонный
И бесспорно вражеский звонок,
Он схватил сначала нож кухонный,
Но затем одумался и лег.
Телефон звонил не умолкая
Более, чем двадцать раз подряд.
- 7 -
- Вот зараза, вражья тварь какая! –
Возмущаясь думал депутат.
- Все они ответят по закону!
Все, кто причинял России зло!

Депутат рванулся к телефону
И с надрывом заорал:
- Алло!
И рукой нащупав выключатель,
Погасил на всякий случай свет.

- Добрый день, звонит доброжелатель,
Я хочу вам дать один совет.
Слышь, Смелюхин, ваша песня спета,
Спета ваша песня, психопат!
Там, под дверью у тебя кассета…
В общем, наслаждайся, депутат!

Мягкими прыжками хищной пумы
Не спеша, минуты через три,
Председатель комитета Думы
Подошел к своей входной двери.
Не включая света в коридоре,
Он с опаской посмотрел в глазок.
Никого не обнаружив, вскоре
Посмотрел в него еще разок
И заметил на листке газеты
Рядом с лифтом в сумрачном дыму
Очертанья видеокассеты,
Той, в которой судя по всему
Находилось кое-что такое,
От чего случается порой
И невроз, и даже паранойя
И другой подобный геморрой.
Вскоре с придыханием и свистом
Он кусал от гнева свой кулак.
Хоть и был Смелюхин коммунистом,
А имел и телек, и видак.
И когда его включил он кстати,
Загрузив кассету в агрегат,
Можно догадаться, мой читатель,
Что увидел бедный депутат!
- 8 -
- Боже мой, да это ж просто шлюхи,
Просто суки, просто ё-комбат!

Депутат парламента Смелюхин
Назаметно перешел на мат:

- Ясно, кто устроил это шоу!
Я им всем узды хорошей дам!
Позвоню Мольберту Какашову –
Главному эксперту по жидам!

Он вцепился в телефон:
- Скорее!
Это вы, товарищ Какашов?

- Слушаю! Так точно! Где евреи?
Молодец, Смелюхин! Хорошо!
Говоришь, подосланные шлюхи? –

Генерал налил в стакан воды, -

Сто процентов – в этой заварухе
Как всегда, замешаны жиды!
Так что ты спокойно спи, дружище,
И хотя не избежать войны,
Все равно наш Генеральный чище
И честней грабителей страны!

6.
После заседания Госдумы
Прокурор вернулся чуть живой,
И на кухне сев за стол, угрюмо
Как бы поздоровался с женой:

- Что, опять молочные сосиски? –
Генеральный процедил с трудом, -
Застегнула б для приличья сиськи:
Все же кухня – не публичный дом!
Не уподобляйся потаскухе,
Ты же прокурорская жена!

- Милый мой, ты, кажется не в духе?
- 9 -
- Я не в духе? Да пошла ты на…

Жалобно, пронзительно и тонко
Женский плач раздался у плиты.

- Лерочка, прости меня, подонка,
Хочешь, я куплю тебе цветы?

- Как же, дожидайся… Так и купишь…

- Ты не веришь? Спорим, что куплю

- Юра, ты меня уже не любишь?

- Ты оглохла? Я сказал:
Люблю!

- Ты прости, что я такая дура,
Но за что ты на меня кричишь:
У меня испортилась фигура?

- Лера, что за чушь ты говоришь?

И когда они умолкли вместе,
Телевизор сам включился в сеть…

- Лера, помолчи, в эфире «Вести»,
Дай мне их спокойно посмотреть!

* * *
А в Москве повсюду шла к разгару
Новая весна со всех сторон,
В сером небе каркала «шизгару»
Стая наркоманистых ворон,
На Москве-реке купались утки,
Разводя пернатые понты,
У Кремля сновали проститутки
И бандитов грабили менты.
Во дворах заливисто и зычно
Лаяли хозяева собак.
Город жил своей судьбой обычной
И не реагировал никак
- 10 -
На проблемы собственных сограждан,
Вызванные болями в спине,
И на то, что в нем стряслось однажды
На закате солнца по весне.

Александр Вулых
Апрель 1999г.

Поскольку без высокой цели
И благородных идеалов
Она работала в борделе
Недалеко от трёх вокзалов,

Где в череде её клиентов
Мелькали, словно деньги в банке,
Глаза голодных претендентов
На междуножье Деревянки,

Среди которых были ары,
Вьетнамцы, чехи, два канадца,
А также – совладелец бара
С названьем Пятница 13

Владимир Осипович Картер,
Что приходил к своей подруге,
Нахально предлагая бартер
В обмен на Ритины услуги.

В тот день, горя от вожделенья,
Он ей сказал:
- Марго, я помню,
Что в пятницу – твой день рожденья.
Всё, что захочешь – я исполню!
Накрою стол тебе хороший,
Бухнем под песни Гриши Лепса,
Ну что? Иди ко мне, Маргоша!...

- В тот раз ты обещал мне Лексус!

- И Лексус будет, моя радость,
Я заказал его у Гоги,
И БМВ, и новый Брабус…
Давай… Раздвинь пошире ноги!

Я ресторан закрою на ночь,
К тебе никто не прикоснётся…

- А как твой компаньон Иваныч?
Он на меня не залупнётся?

- Маргоша, ты чего, как эта?
Иваныч нам не помешает!
Он, правда, пригласил поэта…
Да х.й с ним, пусть стихи читает!

И ресторатор со словами
Кто возбухнёт – те будут биты,
Вращая дикими глазами,
Вошёл в межножье Маргариты.

* * *

Тем временем поэт Вулканов,
Куря на кухне папиросы,
Башкою, полной тараканов,
Искал ответы на вопросы.

- Ну вот и пробил час мой звёздный
Читать о подвигах, о славе…
А если размышлять серьёзно –
Не знаю, буду ли я вправе

Душевный плод своих терзаний
Продемонстрировать на сцене?
Что будет думать зритель в зале?
Как слушатель меня оценит?

Прочь от сомнений и рефлексий!
Они уже мне ночью снятся,
Ведь мне звонил сам Герман Векслер,
Хозяин Пятницы 13,

Который звал зимою на ночь
Гостям читать стихи на даче…
Сам Герман Векслер! Сам Иваныч!
А это что-нибудь да значит!

Да, цикл моих стихов про осень,
Что я писал четыре ночи,
Выходит, людям нужен очень…
(Какая рифма: очень – осень!)

Ну и потом – не забесплатно
И не за фигу в тюбитейке.
Сто долларов – ежу понятно –
Не миллион, но всё же деньги!

Хотя ведь главное – не это,
Ведь не бабло – всему основа –
Сам Векслер пригласил поэта
Нести в народ культуру слова!

* * *

А между тем сам Герман Векслер
В тот миг при всём своём цинизме
Задумчиво качаясь в кресле,
Сентиментальничал о жизни:

- Вот компаньон мой Картер Вова –
Достал меня аж до печёнок:
И бизнес он ведёт х...о,
И в жизни – конченый подонок!

Бесплатно дрючит проститутку,
Она гуляет по буфету,
А я, позвольте на минутку,
Потом плачу за тварь за эту!

А эта сука в караоке,
Притом с отрыжкою от швепса,
Уставив нагло руки в боки,
Горланит песни Гришки Лепса,

Кося налево и направо
Своими блядскими глазами,
А Вольдемар кричит ей браво!
И обливается слезами,

И после с этой пьяной дурой,
Махнув стакан, поёт дуэтом…
А наш театр с литературой
Ему, б...ь, пох.ю при этом!

Он только может, как наездник,
Скакать на Ритке в туалете…
А кто такие Пушкин… Резник –
Он х.й когда кому ответит!

Довольно! Хватит! Песня спета!
Пора нести культуру в массы:
Я в пятницу позвал поэта –
Пусть просветятся, пидарасы!

* * *
Спустя неделю за накрытой
Поляной в Пятнице 13
Сидели гости Маргариты –
Тигран, вьетнамец, два канадца,

Иса, Муса, Умар, Оксана –
Крупье на Александре Блоке,
И некто Костя Челентано,
Певец шансона в караоке.

В пустом и полутёмном зале
У них была не просто пьянка –
Они в тот вечер выпивали
За счастье Риты Деревянко.

А в это время в кабинете,
Где догорала сигарета,
За свет духовности в ответе
Иваныч наставлял поэта:

- Вот он какой, дружок мой Вова:
Устроил пир в честь этой клуши!
Не ссы, поэт, всё будет клёво!
Прожги им, б...ь, глаголом души!

Поэт Вулканов как-то нервно
Спросил, боясь возможной лажи:
- А кто меня представит, Герман
Иванович, кто слово скажет?

- Ты напиши, что хочешь вкратце
Вот здесь, на этой промокашке,
И чтобы долго не еб...ся,
Я прочитаю по бумажке…

И через пять минут со сцены
Он произнёс под гул банкета:
- Прошу вниманья, джентльмены,
Сейчас послушаем поэта!

И, звякнув вилкой по тарелке,
Добавил, отхлебнувши виски:
- Он сочинял для группы Белки
И для певицы Жанны Киски,

А также – Игорь Муруханов
На тексты Саши сделал много…
Встречайте – Александр Вулканов,
Как говорят – поэт от Бога!

Вулканов вышел к микрофону,
И там, прокашлявшись раз восемь,
Без предисловия с разгону
Он произнёс: Стихи про осень!

- Осенний лист упал на гравий
Так обречённо, как на плаху.
Твоё лицо в очков оправе
Я забываю…

- На х.й! На х.й!..

Поэт Вулканов оглянулся
На стол, смеявшийся безбожно
И, виновато улыбнулся,
Сказав: Друзья, а тише можно?

- Он кто? – спросила Маргарита, -
Поэт любви, поэт печали?

Вулканов промолчал…
- А мы то
Поэта, б...ь, не приглашали!

Вулканов сдулся как-то сразу,
И, видно огорчившись очень,
Он обронил при этом фразу:
- На этом наш концерт окончен!

Поэт слетел со сцены молча,
Как будто раненая птица.
Ему хотелось, что есть мочи
Сбежать, запрятаться, укрыться…

Но Векслер, вышедший навстречу,
Сказал поэту удручённо:
- Мне очень жаль, но этот вечер
Не нашим был, определённо!

Я извиняюсь перед вами
За всю поэзию за нашу!
Я отомщу им не словами,
Я их, бл...й, размажу в кашу!

Урою Вову, п.здорвана!
Размажу Маргариту, крысу!
За Блока, и за Шаферана,
И за Рубальскую Ларису!
Я уничтожу Вову-гада!
Меня так просто не обидишь!

- Иваныч, может быть, не надо?

- Не ссы, поэт! Сейчас увидишь!
И тут же дверь открыв в подсобку
Войдя нетвердою походкой,
Он вытащил во двор коробку,
Забитую столичной водкой.

И с громким криком: За поэта!
Он, как мясник, поднявший тушу,
Ударил об асфальт всё это
И звон стекла порезал душу!

- Ты что, Иваныч, спятил? Вот как?
Ты дружбу так решил разрушить?

- Да, Вова! Х.й вам, а не водка!
Поэта надо было слушать!

27.09.07.

Мои сограждане, друзья,
Страны любимой патриоты!
К вам с болью обращаюсь я
И объявляю: мы - банкроты.

У нас бюджет по швам трещит,
На оборону денег мало:
Пять миллиардов - дефицит!
У нас - пустые арсеналы.

А это на руку врагу,
А не родному блоку НАТО.
Я честно вам сказать могу -
Мы перед НАТО виноваты!

Как им теперь в глаза смотреть
И независимо, и гордо?
Ведь у границ рычит медведь
С оскаленною русской мордой!

Тряхнём мошнами и казной,
И нам свобода воссияет!
Не то медведь пойдёт войной,
Сошлёт в Сибирь и расстреляет!

Нам нужно показать рельеф
Военной, блин, мускулатуры -
Я это говорю как шеф
И обороны, и культуры!

Затянем туже пояса,
Как рыбаки в глуши чухонской,
И содрогнуться небеса
От мощи армии эстонской!

Недобрую прислал нам весть
Министр Яак Аавиксоо:
Уже балтийской не поесть
Нам кильки пряного посола!

А там наклёвывалась драма:
На плешку возложив ладонь,
Сидел Виталий, сын Абрама,
И некто – просто Молодой.
Они не то, чтобы дружили –
Они по-дружески пыжили.
Виталий, а точнее – Боцман,
Довольно опыта имел:
Колод в открытую не коцал,
Но, если надо, то умел…

Умел без дела деньги делать
(без них, понятно, жизнь плоха),
Умел, насторожившись телом,
Приветливо встречать лоха,
Умел слегка пожать плечами,
Куш получая или долг
И вновь с волненьем и печалью
Садиться за игральный стол,
Любил словечки горка, сонник,
Свой столик и игру за ним,
Любил по радио Эстония
Послушать Иерусалим,
Любил руками карты мацать,
Болтать о всякой ерунде
И был похож на Карла Маркса
В своей курчавой бороде.
Любил свою собаку Весту,
Жену Галину, как невесту,
Любил за газовой плитой…
Но всё – о Боцмане довольно!
Предвижу ваш вопрос невольно:
А кто же этот, Молодой?

Он риск любил и был поэтому
Авантюрист, почти Икар.
Как мудро сказано поэтом –
Жизнь для него – колода карт.
Она бы моментально скисла,
Когда б не карты и не риск,
И просто не имела б смысла,
Как плов, куда не клали рис.
Для этой жизни бесшабашной,
Где мать – Игра, отец – Азарт,
Родился сразу он в рубашке,
В рубашке от игральных карт.
И сразу, с самого рожденья
Впадал он от шпилёвки в раж,
Но самым верхом наслажденья
Был для него... чужой мандраж.
Той дрожью рук, что держат карты,
Он наслаждался много лет,
Как старой фреской Леонардо –
Какой-нибудь искусствовед.
Он был эстетом в этом роде,
И это не понять другим,
Когда зрачки в глазах напротив
Растут, как по воде круги,
Когда бесчувственная челюсть
Под напряженьем мандража
Со скрипом парковых качелей
Отвиснет мелко задрожав,
И, будто бы к груди прикована,
Застынет после, офигев,
Как от удара Черенкова
Английский город Бирмингем.
Когда затягиваешь узел,
Когда уже петлю дожал,
Когда кадык по горлу Зюзи
Скользит, как лифт по этажам,
Когда безумный и убогий
Шпилевщик, карты теребя,
Как прихожанин синагоги,
Бормочет что-то про себя,
И, обозвав кого-то поцем,
Задолбит в стену головой…
Будь то Порецкий или Боцман –
Какое счастье, Боже мой!

И Молодой, герой поэмы,
Не мог без этого прожить,
И, может, именно поэтому
Он ездил к Боцману пыжить.
Но всё ж он понимал отлично,
Что не играя задарма,
Виталий уважал наличку
И не любил пустой карман.
И лишь того, кто очень беден
Он допускал без бабок в дом…
И Молодой в тот день был бледен –
Он вёз последнее пальто!
Не видел Мейерхольд с Захавой
В таком спектакле – высший сорт! –
Как Боцман то пальто захавал
И прометал от шестисот,
Как поминались все святые,
Как вспоминалась чья-то мать,
Как в сонник прятались цветные,
А через карту – за всю масть,
Как было Боцману фигово,
Когда в безумии глухом
Он даже Бога Иегову
Назвал пархатым петухом!
И раз за разом, кон за коном
Всё безутешней он грустил,
Вслед за своим магнитофоном
Чего-то там ещё спустил…

Они уже играли долго,
А за окном внизу, в пыли
Стояли – бежевая волга
И голубые жигули.
От той видавшей виды трёшки,
Что отдыхала во дворе,
Разило изредка немножко
Таким изысканным амбре.
Причина всем была известна:
Там, во дворе, недогуляв,
Знакомая собака Веста
Любила ездить в жигулях.
И вот, когда вспотев в рубахе,
Исторг хозяин слабый стон –
Любимейшая вещь собаки
Была поставлена на кон!
В тот миг, когда назрела драма,
И Молодой, прикрыв глаза,
Поставил наугад на даму
И на бубнового туза,
Когда, казалось, небо рухнет
Иль потолок над головой,
Раздался с боцмановской кухни
Протяжный жалостливый вой:
Там с ощущением блевотным,
С трудом жуя мясной гуляш,
Скулило бедное животное
По милым сердцу жигулям!

Уж был забыт соседский Бобик
И с прошлой выставки медаль –
Лишь ощущение тревоги:
Хозяин Боцман банк метал!

Ругаясь вычурно и длинно,
Представил он себе на миг,
Как назовёт его Галина,
Что скажут Зюзя, Воловик?
И так, уставившись в пространство
Стеклянным взглядом, как сова,
Он отрешенно и бесстрастно
Колоду эту тасовал.
От напряженья сердце сжалось,
Струились капли по лицу…
Развязка, в общем, приближалась,
Шпилёвка двигалась к концу.
Рукой размазав пот холодный,
Как тигр, выгнувшись в спине,
Он резко повернул колоду
И вдруг застыл, остолбенев.
В глазах, багровых от бессонниц,
Угас железный блеск рублей:
Там, под девяткой снизу, в соннике,
Лежал нахальный туз бубей!
Но как бы ни было там горько,
Кошмар стараясь позабыть,
Он снял туза, валета с горки
И прошептал: Не может быть!
Не может быть! - он карты бросил
И вслед приёмник пробасил:
Не может быть!
It is impossible -
Ворвался голос Би-Би-Си.
Не может быть! - звучало веско
Шальное эхо над Москвой…
Не может быть! - кричала Веста,
Уткнувшись в лапы головой.
Не может быть! - во сне бредовом
Ворчал угрюмый Воловик,
И только голос Молодого
Сказал: Бывает… Се ля ви!

Как пишут языком газетным,
Усталый, но довольный он
Спокойно встал, забрал кассетник,
Потом – ещё магнитофон,
Ещё какие-то там вещи –
Все те, что выиграл… Потом
Он подошёл к хозяйской вешалке
И снял то самое пальто.
А через две минуты юзом
У светофора пригуляв,
Он по Варшавке мчался к Зюзе
На этих самых Жигулях.

Наверно, было бы уместно
Прочесть мораль, читатель вам.
Но что же сталось с бедной Вестой? –
Предвижу возглас милых дам.
Так пусть сомнения развеются:
Собрав последние рубли,
Хозяин Весты, он же – Вейцман,
Купил ей снова жигули!

1985 г.