Бабье лето. Бархатный сезон.
Позолота позднего барокко.
Всюду, от Мурманска до Марокко,
в атмосфере солнце и озон.

Всё в природе чуть навеселе.
Счастье так вещественно и зримо!
То оно - пуховая перина,
то - бутылка водки на столе.

На балкон ли выйдешь ввечеру,
взглядом всю вселенную окинешь:
облака, белея как бикини,
весело трепещут на ветру.

Бабье лето, боль моя и грусть:
где ты, где ты, жизни половина?
Может, мне кладбищенская глина
вместо листьев падает на грудь?

Горький дым. Солёные дожди.
Бред бессвязный трубок телефонных.
С простыней как крыши раскалённых
губы жадно шепчут: Подожди....

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Недолюбленное дитя,
недоласканный ангел мой,
позабудь о земных путях,
возвращайся скорей домой.

Я живу на краю земли,
а вокруг лишь одна вода,
и случайные корабли
не зайдут никогда сюда.

Здесь уносит морской прибой
души странников к небесам.
А не веришь, Господь с тобой,
я ведь в это не верю сам.

Просто я разучился ждать,
позабыл назначенье слов,
письма счастью устал писать
на обрывках безумных снов.

Прочитал я пять тысяч книг,
истоптал я пятьсот дорог,
все забыл, но твой светлый лик
позабыть до сих пор не смог.

Ризы солнечные твои
взору застят весь белый свет,
потому что такой любви
на земле и на небе нет.

Это знает морской прибой,
что уносит нас к небесам.
А не веришь, Господь с тобой,
я ведь это придумал сам.

Просто я разучился ждать,
позабыл назначенье слов,
письма счастью устал писать
на обрывках безумных снов.

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Снявши голову, плачу по волосам.
(Только не смейся, дружище, да Бог с тобой!)
Что же мне делать, коль негде гулять перстам
будет, когда вернется голубка-моя-любовь?

Ну, а придется свой век в одиночестве доживать
(не приведи мне, о Господи, не приведи!) -
нечего ночью в отчаяньи будет рвать,
чтобы унять нестерпимую боль в груди.

Юная мать их ласкала сквозь чуткий счастливый сон,
солнце палило, тугие от волн морских,
дети хватали, играя, сушил как соль
ветер, несущий на север свои пески.

Звезды на них оставляли чуть зримый след,
путались ароматы, инакие всякий раз,
хвои и трав, изливал несказанный свет
иконостас, под которым венчали нас.

Да и была ли она у меня, голова, и для кого беда,
коли не слышала, в думах о бренном, Благую Весть?
Ныне и присно - на кой эта вещь на плечах, когда
глупое, верное, вещее сердце есть...

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Я - крестоносец третьей мировой
войны, похожей больше на ветрянку,
когда, ощупав морду по утрянке,
готов поверить сам, что ты - герой.

Мои седины в пепле и золе
полуистлевшей совести гражданской,
что полыхнула в королевстве Датском
и с той поры блуждает по Земле.

Жизнь без войны - оптический обман:
покуда бдит в ночи лукавый ворог,
от сырости и слез сыреет порох,
и кукишем оттягивать карман

себе - не след. (Уж лучше в мишуру,
иль реквизит, пропахший всякой дрянью
зароюсь я под занавес, и бранью
залившись непотребною, помру.)

В моих руках граната будет. Нет,
нет, не граната, может быть - мулета,
а может то, что местный кифаред
вручил своей Эрато. (Впрочем, это

неважно.) Пуст просцениум... Партер
охвачен оживленным ожиданьем...
Не время тешить душу обещаньем,
что, де, залетный вызвался Пастер

судьбу, солоноватую на вкус,
коровьей оспою привить твоей России...
Всегда вакантно амплуа мессии...
Чего ты ждешь, младенец Иисус?

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Сковала стужа реки и умы,
и хочется потрогать без перчаток
девические прелести зимы,
тугие, как мичуринский початок.

Под каблуком отхаркивает снег
ногою в наст впечатанное эхо.
Еще чуть-чуть, и двадцать первый век
начнется, как бесплатная потеха.

А в нынешнем - трезвонит как трельяж
пустой трамвай, проносится маршрутка
порожняя - и весь ажиотаж,
а вообще-то холодно и жутко.

И вдруг - тебе навстречу тянет нить
своих следов - еще один мессия.
Конечно, пьян и просит закурить.
Как тесен мир! Как велика Россия!

Остановись, чудак, поговорим -
о ценах, о центральном отопленье.
Мы двери в рай себе не затворим,
заботясь о глобальном потепленье.

Великое навязло на зубах,
от пошлостей - совсем с души воротит,
но если воздух Примою пропах,
никто из нас с дороги не своротит.

Не преминëм же в праздник Рождества
почувствовать скорей душой, чем слухом,
что бренный мир сложен из естества,
уже слегка приправленного духом.

Вглядись в него глазами мудреца,
пророка, на худой конец - поэта:
там нету ни начала, ни конца,
а только тень и свет. Но больше - света.

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Не замок Броуди... Но ратовать за ревность
к старью способен разве что баран.
А эта стилизация под древность
приятна, как любой самообман.

Тем паче мариининская прима,
шалунья петербуржская, одна
изысканней, чем все гетеры Рима,
ютилась тут... Рука ее видна

в том, что ландшафт причудливый, и облик
архитектурный, и тенистый сад,
и в небесах над ним повисший облак -
воды чистейшей антиквариат

и дорогого стоят. А культура!
В любой из тесных спаленок бидэ
и днем, и ночью правит партитуру
для самых романтичных па-де-де.

Итак, друзья, она звалась Матильда!
Кшесинская! (Беды не усмотрю
в таких подробностях.) Была кариатиды
выносливей. И нравилась царю.

Поскольку удовольствию вращаться
под музыку и томно замирать,
предпочитала вовремя отдаться
и деловито ножки задирать.

Царя казнили. Дом забрали урки
из ГПУ. (Ужель еще стоишь?)
Накинув палантин из чернобурки,
она с детьми уехала в Париж.

Судьба спешит дорожкою тернистой.
Вчерашний козырь завтра будет бит.
А нынче тут семья социалистов
налаживает новый русский быт.

Под упражненья клавишных и арфы
наскуча ваньку лысого валять,
Пигмалион пытается из Марфы-
Посадницы Венеру изваять.

Толпа зевак и муз коловращенье,
прогулки верховые при луне
рождают у супругов ощущенье,
что крылышки прорезались в спине.

Так и сосет сказать, с улыбкой глядя
на столь непритязательный уют:
Бог милосерд! Пускай и эти бляди
тут поживут.

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

За мой убогий дастархан,
где пепла серенького горки,
и таракан, как богдыхан,
взошел на трон из хлебной корки,

за то, что жизнь - сплошной кошмар,
что руки милой пахнут хлоркой,
за то, что в морге санитар
меня зашьет кривой иголкой,

за все, что вынести я смог
и что судьба мне обещает,
любовью истинною Бог
меня от скверны очищает...

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Когда потонет хладный брег
в пучине темной лет -
я тоже,
Божий человек,
уйду за всеми вслед.
Уйду, но буду верить я,
что не окончен путь,
что в Тайной Вечере
семья
захочет помянуть.
Что сам Господь свой скудный хлеб
со мной переломил,
а за столом
Борис и Глеб,
Мефодий и Кирилл.
Что доля бренная трудна,
но на закате лет
мне Магдалина из окна
рукой махнула вслед.

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Сегодня мне не страшно умереть:
обрушивая солнечные срубы,
Святоникольский высится. И любо
сквозь эту дырку в небо углядеть,
что в мире ненависти луч любви царит,
румянцем расцеловывая щеки,
раззолотив нам челки. Из аспид
колокола гудят, как Божьи пчелки.
Пятижды пять пасхальных на столе
лазурном - веры с правдой угощенье -
пять куличей. А злобы на земле
весьма преувеличено значенье.

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Декабрь. В природе торжество.
Являя внешне вещество,
бесплотный дух вот тьме витает.
Луна как лед в бокале тает.

Волхвы, объятые парами,
мешки, набитые дарами
влачат устало на блок-пост.
Не выбрать неба между звезд.

Благоволенье, мир и лад
в любом, кто скинув маскхалат,
совсем как некий небожитель
решил войти в сию обитель.

Душа его мечтой томима,
узрев, что вам еще незримо.
А коли так, пусть знает плоть,
что грешный мир хранит Господь.

Хранит неяркий этот свет,
в сугробе гусеничный след,
на Рождество — тунца в томате,
и три патрона в автомате,

с равнин заметные едва ли
костры на дальнем перевале,
вершин заснеженных гряду
и Вифлеемскую звезду.

И отчий дом, и Божий храм,
и поминальных двести грамм
за тех, кто больше не вернется,
хотя дорога дальше вьется.

И тот бычок моршанской Примы,
что, адским пламенем палимый,
среди других небесных тел
как тихий ангел пролетел.

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

На кислых водах, в наказанье
из ада изгнанному в рай –
как полюбить ожог нарзаний
и струй воздушных пастораль?

Как сделать сердцу неопасной
мечту, и шутку, и игру,
и нежность мяты карабахской,
и кремня горского искру?

Свой путь пройдя до середины,
как Данте в сказочном лесу,
в округе смуглые детины
миры исследуют в носу...

Пейзаж подобный, право слово,
испортить зрение горазд,
но из столетья золотого
спешат навстречу всякий раз

Фомин, и Рославлёв, и Уптон,
и Бернардацци – сонм имён,
нам не чета! – да был ли Ньютон
столь образован и умён?

В их баснословные строенья,
приняв цимлянского, с тобой
поныне мы не без волненья
ступаем робкою стопой.

И деды наши не пускались
пешком под лавку на своих,
на эполеты опускались
там ножки фрейлин и купчих.

Ах, как всё это вспомнить мило!
Из царских спален упорхнув,
сама Кшесинская шалила,
пуанты скинувши на пуф.

И все российские поэты
и небрежители утех
угрюмо драили лорнеты
в тиши глухой библиотек.

И все российские повесы,
и весь российский декаданс
мешали с новостями прессы
смирновский шнапс и преферанс.

И тенора, и баритоны,
жабо навесивши на грудь,
бросали хазы и притоны,
чтоб на Шаляпина взглянуть.

Доселе там Сухая Балка
скалу отвесную таит,
над ней пальба и перепалка
мусью Печорина стоит.

Там дача скромного поэта
с простой фамилией Паньков
на все четыре части света
дверями ловит простаков.

Там сам Паньков, с похмелья страшен,
полночной музе весь свой жар
отдав, шампуром грозно машет
вслед карачаевских отар.

Там сосны смотрят густоброво
как бьёт нарзан сквозь доломит.
У Лукоморья дом Реброва
свои преданья там хранит...

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.