Прохожие бегут от улиц беспокойных
В уютное тепло тоскующих квартир.
А рядом мой двойник, мой соловей-разбойник
Задумчиво шагает, как верный конвоир.

Все в городе моем сколочено на совесть,
Отныне и навек он на себя похож.
Вот отчего, услышав соловьиный посвист,
Мой город замирает, чуть сдерживая дрожь.

И что-то затая, одолевая дрему,
Дома вздохнут и вновь становятся собой.
Из камня рождены – нельзя им по-другому.
И шепчутся подъезды всю ночь наперебой.

А мой двойник свистит, и не г ему ответа.
А мой двойник грустит – до слез мне жаль его.
Пока не заблестит окно в лучах рассвета,
Двойник мне не простит лишь молчанья моего.

Мне жить бы с ним и жить, да он не из спокойных,
Все хочет убежать, в другой поверить мир.
Не покидай меня, мой соловей-разбойник,
Шагай со мною рядом, как верный конвоир.

1963

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

В суете
Прикорнула печаль у порога.
В маяте
Кто-то ходит на нашем дворе.
Подожди,
Подожди, подожди, ради Бога.
Все дожди,
Все дожди, все дожди в декабре.

И в ночи
Тарахтят ошалевшие ливни.
Помолчи.
Наглядеться дай вволю глазам.
Украду
Я у мамонта черные бивни.
Припаду,
Припаду к этим теплым рукам.

В высоту
Мы без ангельских крыльев взлетаем.
В темноту,
Где беззвучные взрывы сердец.
В тишине
Тихо сами себя провожаем.
Как во сне,
Наяву мы встречаем конец.

1967

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Случайно в передряге
Казенный танк сожгли.
И парня из-под Праги
В деревню привезли.

На кладбище расстались
С ним старые дружки,
И бабы в плач кидались
Под черные платки.

Казенное начальство
Заботилось о всех –
Из города примчался
Серьезный человек.

Он, глядя мутновато
Поверх застывших лиц,
Сказал про сорок пятый,
Про дружбу без границ.

И мужики хмельные,
Стерев следы со щек,
Кричали, что Россия
Сотрет их в порошок.

И только поп колхозный
Лез спьяну на рожон –
Все спрашивал серьезно:
За что же умер он?

1968

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

На Печоре, на Печоре, на Печоре
Коньяку достать легко, как семгу в море.
Ну а семга не дороже коньяка
У Ильи, что миллионщик с маяка.

Холодна же ты, печорская сторонка,
Горяча же ты, печорская девчонка.
Погубили твою душеньку леса
И осипшие от спирта голоса.

У тебя любому место есть под шубкой,
И считаешься ты лучшей сучкорубкой,
Вдоволь семги ешь, коньяк армянский пьешь
И не хуже чем правительство живешь.

Вам бы с Сапкой повстречаться надо было,
Сапку жизнь под зад коленом тоже била.
Двадцать лег не может паспорта сменить
И по прозвищу он Падло, стало быть.

Он теперь в Ухту с деньгами приезжает,
Семь машин его по городу катают –
В первой шапка, в третьей шуба, а в седьмой
Работяга Сапка Падло отпускной.

Сквозь глаза его, как сквозь графин хрустальный,
Двадцать лет затылок светится печальный.
Ах, Печора, ты, Печора, вольный край,
На костях твоих построили мы рай.

1968

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

У засохших берез,
Где следы от колес,
У креста задубевших дорог
Есть могила одна
Без покрышки и дна –
Только кружка да хлеба кусок.

Запотевшая в зной
От воды ледяной,
Кружка эта шоферов поит.
И краюха слегка
С теплым вкусом дымка
Благодарною коркой хрустит.

Работящий народ
Тихо речи ведет,
Будто каторжник здесь был убит.
Только год отсидел,
Убежать захотел –
Не положенным в гроб был зарыт.

И видать неспроста
Не забили креста –
На вес золота были дрова.
Приходить с этих пор
На могильный бугор
Стала с кружкой и хлебом вдова.

Здесь пустая земля,
Ни людей ни жилья,
Только серая сойка орет,
Да шофер постоит,
Табаком подымит
И чего-то до вечера ждет.

У засохших берез,
Где следы папирос,
У креста задубевших дорог
Есть могила одна
Без покрышки и дна –
Только кружка да хлеба кусок.

1969

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Будто сирень в молоке
Солнце висит над рекою.
В сизом своем армяке
Стужа стоит с клюкою.

Вяжут в молчанье узор
Тонкие руки березы
Там, где колючий забор
Прочен, как стебли розы.

Вьюги леса замели.
Лоси на трубах играют.
Бритый затылок земли
Как белый нимб сияет.

Молится звездный конвой
Строем в сиянии низком.
Варит планету живой
Он в молоке материнском.

В космос радисты стучат –
Все на планете в порядке.
Только березы молчат,
Вяжут узор украдкой.

Стало проклятья страшней
Это немое прощенье.
Эхо планеты твоей
Спит за колючей тенью.

1969

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Не нужно мне пирожных,
Не нужно трюфелей.
Не нужно дам вельможных,
Услады королей.

Я знаю их породу,
Но разве в этом соль?
Когда кругом свобода,
Ты сам себе король.

По мне скучают плетка,
Тюремное окно,
Веселая молодка
Да старое вино.

Не знал запретов сроду,
Заплаты - мой пароль.
Когда кругом свобода,
Ты сам себе король.

А коль война начнется,
Сойдутся короли.
Героем стать придется
С мозоли до сопли.

Пойду в огонь и воду,
Но разве это роль?
Когда кругом свобода,
Ты сам себе король.

Пусть ждет меня решетка,
Пусть ждет меня петля.
Веселая молодка
Пойдет под короля. О-ля-ля!

Подменим мы колоду,
Но разве в этом соль?
Когда в душе свобода,
Ты сам себе король.

1973

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Наскребли мы рупь и двадцать семь копеек,
Прихватили в диетической стакан.
У собора, где сортир, полно скамеек,
Там и пили мы за здравие армян.

Закусить, конечно, снова было нечем,
Приходилось нюхать хлорку и тэжэ.
Тут из-под земли Маруся нам навстречу,
Где, как крест, глядела в небо буква Ж.

Я попасть не думал в яблочко-десятку,
Как Громыко, осторожно сделал ход:
Надоела эта, дескать, жизнь в присядку,
Помоги, мол, жить, Марго, наоборот.

Мол, диван-кровать хочу купить супруге,
Да десятки не хватает как назло.
А Марусенька с моей женой подруги,
И нам с другом просто чудом повезло.

Мы в кафе подались к Алке толстозадой,
Напоила нас она за полчаса.
Целоваться лез, но мне она - Не надо,
Журналисты-де глядят во все глаза.

А в отделе штучном мы обхохотали
Запыленные бутылки коньяка.
Что зубровка зубы скалила в подвале,
Это знали мы с дружком наверняка.

Эх, Марго, Марго, залетная тетеря,
Для чего я про кровать тебе наплел?
Я не верил в Бога, в этот раз поверил
И в собор обман замаливать пошел.

Кепку снял перед порталом для порядку,
Белых женщин в белых креслах увидал,
Верно, Господи, здесь тоже жизнь в присядку
Что ли, я в костел к католикам попал?

Совершил я все же крестное знаменье,
Только женщины вдруг с кресел сорвались.
Я услышал на хорах такое пенье,
Что едва не крикнул им вдогонку бис!

Ремеслом архитектурным не владея,
Про себя один вопрос твержу давно:
Где ж мы будем, если всякую идею
Основаньем можно ставить не туда?

1973

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Простите, что пьяным к любимой пришел,
Но друг мой покинул Россию.
Последний глоток был не так уж тяжел,
И мне провожать не впервые.

        Но так меня тянет немного поспать,
        С коленкой поджатой плыть в детство.
        Ликер Куантро и Шанель номер пять
        Простят вам такое соседство.

Пусть вас не смущает дырявый носок -
Терниста к любимой дорога.
Куда же девался веселый бульдог,
С которым я спал у порога?

        Я дом перепутал, негодник, опять,
        Простите хоть раз недотепу.
        Ликер Куантро и Шанель номер пять,
        Бежать уже глупо в Европу.

Я тоже бродяга, как прадед-цыган,
Неряшлив, но зорок, как птица.
Поверьте, любовь это только туман,
Где можно на срок заблудиться.

        Не век же в тумане дорогу искать
        С лишенными права гражданства.
        Ликер Куантро и Шанель номер пять
        Заменят мое постоянство.

Ваш муж аккуратен, не курит, не пьет,
Вы с ним гармоничная пара.
И шепот рассудка вам силы дает
Бежать от любого пожара.

        Но как вам, бедняжке, наскучило лгать,
        Ища бескорыстного друга.
        Ликер Куантро и Шанель номер пять
        Спасают любовь от недуга.

1974

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Серебряная соль
Осеннего тумана.
Несыгранная роль
Седого Дон-Жуана.

С самим собою врозь,
Вдове он снова снится.
Что было - не сбылось,
Что будет - повторится.

Осипнувший прибой
Заигранной пластинки.
Воскреснувший запой
С последней вечеринки.

Иссохшим ртом ловить
Покорные колени,
Чтоб только не завыть,
Как на барачной сцене.

И вспоминать в упор
Без скорби и упрека
Петляющий узор
Колымского барокко.

Где каждый камень гость
С воздетою десницей.
Что было - не сбылось,
Что будет - повторится.

Туманный женский глаз.
Серебряная пропасть.
Нетронутый алмаз.
Девическая кротость.

Как собственную боль,
Скрывает донна Анна
Несыгранную роль
Седого Дон-Жуана.

1975

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

                      Виталию Грибкову

По планете великой печали,
Что зовется российской землей,
Двое нищих босые шагали,
Не гоняясь за хвалой да хулой.

За озера лучилась дорога
Горше перца и слаще халвы
И вела от церквы до острога,
От острога вела до церквы.

Их травил прокурор именитый,
Обвенчавшись с чужою казной.
Их берег правдолюб деловитый,
Потрясая казенной мошной.

А они лишь в ответ улыбались,
Все прощая корыстной любви,
И опять по дорогам скитались
И лохматили кудри свои.

Белый край непочатого неба,
Где закат осушали стога.
Духовитой ковригою хлеба
Молча полночь ложилась в луга.

По планете великой печали,
Осиянной серебряной мглой,
Двое нищих босые шагали,
Не гонясь за хвалой да хулой.

1975

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Как грустно, что кончается вино.
На всю Россию ни одной бутылки,
Которую открыть нам суждено,
Закрыв дверной волчок седой Бутырки.

Не блатари, не пахари дерьма,
Плечом мы подпираем вашу жалость.
Тюрьма она всегда была тюрьма,
Лишь после шмона курево осталось.

В Европе снова засуха, а тут
Живем мы по общественным наукам.
Пускай от пьяниц жены отдохнут,
Им раем станет очередь за луком.

За стенкой матерятся мусора
И мажут нашим маслом хлеб свободы.
Мы им отдали честь еще вчера,
А может быть, с семнадцатого года.

Картавый рубль пока еще в цене.
И мы с тобой лежим, как в мавзолее.
Искать не стоит истину в вине -
Без истины винишко веселее.

Как грустно, что кончается вино.
На всю Россию ни одной бутылки,
Которую открыть нам суждено,
Закрыв дверной волчок седой Бутырки.

1977

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Пускай хлеб веры нашей
Замешан на полыни.
Пускай глоток надежды
Слезой омоет рот.
Пускай над головою
Без облака застынет
Любви печальной нашей
Печальный небосвод.

Сама себе награда,
Сама себе утрата,
Душа незримо зреет
В молчании сердец.
И собственному горю
Не ищет виноватых.
Сама себе начало,
Сама себе конец.

Мы жили без оглядки,
Смиренно и мятежно.
Но лишь беду чужую
Своею назови,
И снова ливнем хлынет
Воскресшая надежда
На поле веры нашей
Из облака любви.

1979

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

О, как бы я хотел коснуться снова
Печалью осененного чела
И ощутить ожог,
Ничком упасть у ваших ног,
Не видеть бледного лица
И обручального кольца.
Но до конца кружения земного
Нам слаще жить на краешке крыла.

О, почему несбыточность прекрасна,
Лишь ангелу-хранителю понять.
И он уже готов
Достать вам ягод и цветов.
И ангел ваш, и ангел мой
Не скоро прилетят домой.
Печаль преодоленного соблазна
Успела нас над пропастью поднять.

Когда-нибудь пустяк пребудет главным,
А главное пребудет пустяком.
Но этот час и миг
Мы утаим от нас самих,
Не потому, что мы грешны,
Не потому, что мы смешны.
Все тайное не в силах слиться с явным,
Когда любовь берет нас целиком.

О, как бы я хотел коснуться снова
Печалью осененного чела
И ощутить ожог,
Ничком упасть у ваших ног,
Не видеть бледного лица
И обручального кольца.
Но до конца кружения земного
Нам слаще жить на краешке крыла.

1980

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Я грешник. Не мудрец и не герой,
Но говорю с улыбкою смиренно,
Что верность равнодушию сестрой
В любви бывает чаще, чем измена.

С тобой делил я радости свои,
Но эту боль унес я молчаливо.
Ведь я в измене ближе был к любви,
Чем ты, храня мне верность горделиво.

Удастся ли - Бог весть - на склоне дней
За нищую измену помолиться,
Чтоб ты богатством верности своей
Хотя б с другим успела поделиться.

Я грешник. Не мудрец и не герой,
Но говорю с улыбкою смиренно,
Что верность равнодушию сестрой
В любви бывает чаще, чем измена.

1981

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

И я любви служил не как монах
И доводил до бешенства плебея,
Не прибедняясь в собственных грехах
И на чужих грехах не богатея.

Потом играл шута и короля
На мостовых обшарпанных и гулких,
Где рвалась к бесконечности земля
В обрубленных арбатских переулках.

На правду намекали мне лгуны,
О лжи читали пропись правдолюбы.
Я лучше стану петь для сатаны,
Чем слушать эти проданные губы.

И бросил я шута и короля
На мостовых обшарпанных и гулких,
Где обретала истину земля
В обманутых арбатских переулках.

Над карнавальной праздною гульбой
Любовь взлетела в рубище убогом.
Мне есть чем оправдаться пред тобой,
Но нечем оправдаться перед Богом.

Куда мне деть шута и короля?
Считает звезды пучеглазый Пулков.
Я смертник твой, усталая земля,
В бессмертии арбатских переулков.

1981

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Растратил вмиг куда-то я
Наследство небогатое -
Три песенки кудлатые,
Худые да мои.
На беззащитном мужестве
Все наше солнце кружится,
И пьют из чистой лужицы
То солнце воробьи.

Как трепетная жимолость,
В лучах ты опрокинулась,
И осень закружила нас
В прощальном полусне.
Мои ты слезы выпила.
За что такое выпало,
За что такое выпало,
За что такое мне?

От шалости и ярости
Мне три шага до старости
И вечный путь из радости
В бессмертие твое.
Судьба моя осенняя,
Последнее спасение.
Ты боль и воскресение,
Смирение мое.

Не счесть годов по проседи,
Не счесть птенцов по осени.
И солнце нам подбросило
Последние лучи.
На беззащитном мужестве
Все наше солнце кружится,
И пьют из чистой лужицы
То солнце воробьи.

1982

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Учись до гроба трезвым быть средь пьяных.
В крюшон добавь, Шуренок, кубик льду.
Ведь воду в алкоголь в чужих стаканах
Мы претворяем триста раз в году.

Звенит гитара, сыплются мониста.
Помянем, Шурик, деда Кузьмича.
Ты упои того телеграфиста,
Стучать привык с ключом и без ключа.

И засупонь ширинку на Расуле,
Ишь, материт парижское житье.
Ему б стоять в почетном карауле,
Когда встречают ихнее жулье.

Сережке-брату нынче не до денег,
В Кабул он бедолага поканал,
Куда Макар, усатый шизофреник,
Телят своих и тот не загонял.

Отсыпь, Шуренок, спелых абрикосок
Болвану, что надеждой осиян.
Смотри, а тот картавый недоносок
Закласть готов не только персиян.

Еще не встретясь, я уже прощалась,
Свою любовь я знала наизусть
И грусти оставляла злую шалость,
А шалости - нетронутую грусть.

Весь мир настроен тихой бабьей лаской.
Желток в спирту спит царским золотым.
Да не дыми ты примой ярославской!
Мне вот он где, отечественный дым.

Пересчитай-ка выручку, Шуренок.
Пора домой, мой славный обормот.
Дождись своих нетронутых девчонок.
Святой отец меня к причастью ждет.

1983

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

                     Аркадию Полищуку

Замерзла птаха почтовая,
Забыв про жаркое житье.
Лежит ромашка голубая,
Где сестры белые ее.

Ну с кем тебя по свету носит?
С какою сладил ты стеной?
Чужая звездочка не спросит,
Кто плачет за твоей спиной.

Какого брага привечаешь,
Постясь впервой в краю чужом?
Какого Бога поминаешь
Ты на распятии своем?

Белит околица рубашки.
Откуда вид - оттуда стыд.
Воскресли белые ромашки,
Одна голубенька лежит.

Белят ромашку голубую.
Не добавляйте нищим срок.
Бели ты, праведник, любую,
Не тронь голубенький цветок.

Молчит ромашка голубая,
Стеной все белые пред ней.
Замерзла птаха почтовая
Вдвоем с ромашкою моей.

1984

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Он труд любил за праздность,
Дела - за разговор,
Московскую вихрастость
За питерский пробор.

Себе лишь на потребу
Он в доску был не свой.
Был сердцем ближе к небу,
К ромашке - головой.

Он пел в земном бедламе,
О чем вам петь нельзя -
Что бьют враги ногами,
А языком - друзья.

И проще всякой репы
Рвались его слова,
Что сердце ближе к небу,
К ромашке - голова.

Когда его не стало,
Вы плакали взахлеб
И - как всегда бывало -
Несли прилежно гроб.

Всем ближним на потребу
Лежал он в доску свой
Умолкшим сердцем к небу,
К ромашке - головой.

1985

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Лицом желтей папируса
И волосом весь бел,
Юродивый у клироса
Молитву робко пел.

Он пел про сердце чистое,
Спаленное в огне.
Спало сиянье мглистое
В заляпанном окне.

Глядел как из-под савана
Юродивый молясь.
А улица шершавая
Под окнами вилась.

И церковь за оградою
Тянулась как причал.
Христосик над лампадою
Убийц своих прощал.

Над пьяными мирянами
Морозный день кадил,
Где ангел за туманами
Крыло себе спалил.

Дома все были залиты
Афишами с торцов,
И там прощали Гамлеты
Убийц своих отцов.

Плыла чужая родина
И таяла как воск.
Из церкви шел юродивый
В обшарпанный киоск.

Над кружкой пива с воблою,
Пока Господь не звал,
Свою молитву теплую
Он в пену окунал.

1969

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

                      Игорю Глушакову

Пускай Господь тебя хранит
От равнодушного перрона,
Где плачет женщина навзрыд
В купе последнего вагона.

Где свежевыбритый конвой
Бежит осклабясь вдоль состава.
Где чей-то смех и чей-то вой
Тебя на все лишают права.

Пускай Господь тебя хранит
От молчаливого простора,
Где по закату снег скользит,
Как соль по скату помидора.

Где от любви бегут с ума
На чистый спирт и самогонку.
Где только верная тюрьма
Рыдает ссыльному вдогонку.

Пускай Господь тебя хранит
От жен чужих в чужой постели.
Где за стеною тонкой спит
Чужой ребенок в колыбели.

Где даже правда тихо лжет.
Мерцая чистыми глазами.
Пускай Господь тебя ведет
Куда угодно – только б с нами.

1969

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Легко распахнутые шторы
Рука хозяйки теребит.
Янтарный ноготь полотера
В паркетном мареве скользит.

И взмах его ноги бесплотен.
Рука заснула на боку.
И запах вишен и смородин
Летит от пола к потолку.

Ему бы день и ночь бесплатно
Моря планеты натирать.
Но по сверкающим палатам
Паркет зовет его опять.

Моря, с потопа скособочась,
Под восковой луной лежат.
У полотера днем и ночью
Паркет, как липкий шоколад.

Легко распахнуты губы
И приглашение к столу.
Давно пора бежать ему бы,
Тепло оставя на полу.

Легко распахнутый халатик.
Легко распахнутая грусть.
Что и за это тоже платят,
Он знает это наизусть.

Хозяйка бредить будет морем
И улыбаться вместе с ним,
И в полусвязном разговоре
Растает воском золотым.

Оставит он палату эту,
И успокоится халат.
Паркеты, теплые паркеты,
Как море под луной, лежат.

1969

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

Быть красивой, как богиня,
На роду тебе дано.
И божественное имя
Даже в паспорт внесено.

Но всесильна зависть злая,
И – куда глаза ни кинь –
Недоверчивость людская
К красоте земных богинь.

И не в силах боль измерить.
Ты горишь чужим огнем.
В невозможное поверить
В полночь можно лишь вдвоем.

Восхищенно и несмело
Грешник смотрит на тебя,
Как робеешь ты умело.
Как ты любишь не любя.

Сквозь перчатку у запястья
Жилка синяя видна,
Ты как падчерица счастья
По земле идешь одна.

И несешь в себе отныне,
Будто вечная вдова,
Неприкаянность богини,
Бесприютность волшебства.

1969

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.

                       Николаю Городецкому,
                       участнику Варшавского восстания в 1944 году

Ни звона медалей, ни звона монет.
На сорок повстанцев один пистолет
Да в пыльных подвалах остатки вина.
Кому-то забава, кому-то война.

Законы свободы от века просты -
Чтоб к смерти всегда обращаться на ты.
Чтоб только во сне лишь сводили с ума
Кого Освенцим, а кого Колыма.

Голодной коровой ревет миномет.
Из двух наших бед кто-то третью плетет.
И справа и слева могильный уют.
На крови славянской медали куют.

Настанет черед твой поверить всерьез,
Что помощь приходит, как дождик в мороз,
Что эхо побед, - как ночные бои, -
Враги не пристрелят, прикончат свои.

Кому отмолчаться, кому заорать,
Кому продаваться, кому умирать.
Зевает над Вислой слепая луна.
Кому-то забава, кому-то война.

1971

Гений есть сосредоточение мысли в известном направлении.